сделать стартовой | добавить в избранное
обитель Игоря Высоцкого и его друзей
На главную страницу стихи проза музон изо фото идеи бытие автора!
новости
история
чтиво
ссылки
Форум

 

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ В ПОЛНОЧЬ (повесть о настоящем человеке)

МОЛОКО ЗАКИСАЕТ В ПОЛНОЧЬ

Повесть о настоящем человеке

в содержание

Глава XLIV. БОГОМАТЕРЬ

Солнышко в глаз! То - в левый, то - в правый. Это как посмотреть. А сон ускакал. Пытался хватать его за постромки, но - ускакал. Что-то с любимой было связано...

...И всё-таки - не любимая. Рукопись мог взять кто угодно - только не любимая. Василий, к примеру, гегемон хренов, обблевавший "мир прекрасного". Или - Мальвина. Точно: Мальвина! Она и баксы подложила, такие деньги у Ипполитовича - монета разменная... Но любимой - я всё равно не прощу! Из принципиальных соображений. Потому что я хочу жить. Хотя бы по одному разу. Со всеми. А прекрасным семьянином быть больше не хочу. Из-за рукописи. Я не прощу любимой рукопись, исчезнувшую из тайника. Хотя и убежден, что она, любимая, тут ни при чём...

За стеной закудахтало, заскрипело, грохнуло, Я хочу жить со всем, что там шевелится!

Я нахожу себя на топчане в узком пространстве меж печкой и крохотным оконцем. По двору бродит собака и девка в тулупе - хозяйка приютившей меня убогой избенки - уж не помню: какой по счету из тех, в которые постучал. Люди боятся открывать двери ночным непрошеным гостям, а вот молодая одинокая - оторвалась от кормления младенца грудью и впустила... Участие сердечное выказала... С самогонкой домогалась - уговорила соточку выпить под огурчик соленый с сальцем - чтобы не заболеть... Постелила в комнате... А пока младенца своего уколыбеливала, я за печкой на топчане уснул...

Я смотрю на неё сквозь окошечко и думаю о том, что жить хочу по одному разу отнюдь не со всеми, что вот с ней почему-то не хочу, хотя, чисто по-человечески, я ей, конечно, признателен за ночлег; хотя чисто теоретически я мог бы её даже любить и делать с ней детей... А мотоцикла моего в окошечко не видать, он с другой стороны избенки оставлен, прямо у калиточки. Это хорошо.

На стене - ходики, время - к полудню.

И что ж у нас получается? Ну-ка болт к носу*Болт к носу - глаз вон! прикинем, где он там, этот болт... Ага, вот он, на месте. Тепленький. Без дела пропадает... Ну-ка к носу его... И получается, что именно сегодня... Да-да, сегодня должна вернуться любимая. По-хорошему надо бы позвонить, уточнить. Впрочем, поезд один - поздно, около полуночи, прибывает... Так что, можно и не звонить, но к поезду подойти - дело святое. И начнется: ванну помой, бак отнеси, шарик надуй... Вероятно, это будет продолжаться совсем недолго, там - глядишь - и в тюрьму. Но это - там; а всё, что там - фиолетово, ибо что воля, что неволя... Но ещё есть СЕГОДНЯ, неумолимо истекающее, ускользающее золотой рыбкой, способной исполнить любое желание. Последняя затяжка свободы... Завтра проснусь мужем и отцом, прекрасным семьянином, а сегодня еще можно... Сегодня еще много чего можно... Черт, откуда что берётся! Дела - конец света, а в душе - колокольчики. Да и в теле - звон, а ведь не верил, что проснусь... А время, говоришь, к полудню движется?.. Полдень... Это слово нам о чем-то говорит... Суицид, вроде как, у меня предполагался на полдень... Эффектный такой суицид, зрелищный... Вот потому, наверно, и настроение - что живой остался. А еще тётю Инну звал смотреть... Хрен вам всем! Не видать вам смерти моей! Стоп-стоп-стоп... Тётю Инну, говоришь?.. Так что же это мы с тобой, братец, мурлом щелкаем. Вставай, проклятьем заклейменный! Инка, если она, конечно, придет - это наш вариант. Но прежде спросим себя еще раз: нам это надо? И ответим: надо!

Спасибо, хозяюшка, за заботу твою, за шмотки у печки просушенные... И прости, что ухожу по-английски, пока ты там огорода обход делаешь... Покачаю напоследок колыбель, чтоб безотцовщина зашевелившаяся не проснулась и - ходу. Откачу коника двухколесного подальше, седлаю верхом и покачусь с горочки. А там и передачу воткну - зашуршат поршня, зашипят покрышки, вновь скелет продует ветром - это я к Инке лечу.

Я об Инке - самого хорошего мнения. Она классная, она настоящая. Я когда о ней вспоминаю, мне тепло делается и всегда желание... Вот есть такие женщины, которые делают вид, что они не женщины вовсе, а производственники среднего пола. Инка не такая. У нее, даже если на ней комсомольский прикид был, всегда сосочек сквозь кофточку торчал, и ложбинка промеж грудей светилась взору встречного. Но обыкновенно она в черную кожу рядилась и тогда главное её достоинство - ноги. Это я сейчас так рассуждаю, а меня-мальчишку в своё время все эти женские прелести смущали, я её стеснялся при людях... Я всегда об Инке вспоминаю, когда на мотоцикле еду. А мне бы про любимую думать, ведь она сегодня возвращается...

Обратив мальчика в мужчину, комсомольский лидер с огоньком в груди продолжил работу по дальнейшему совершенствованию... Следующим сломался холодильник. С его починкой возникли маленькие трудности, но комсомольский энтузиазм взял верх, и смена позы сразу дала результат. Потом была деревенская банька; там ничего не ломалось, но, дабы не нарушать традицию, мы повозились немного с тазиком. На следующую баньку Инка клятвенно пообещала мне плюрализм. Я не знал что это такое, но на всякий случай с восторгом согласился, а уже дома прибег к самообразованию и нашел в словаре, что "плюрализм" - это половой акт со множеством сексуальных партнеров. Много лет спустя, услыхав это слово из уст последнего генсека, я долго не мог понять, что именно он имел ввиду.

Парк. На перекресточке аллей под противопожарным транспарантом - моя "Ява", к жизни воскрешенная, взвешенное колесо переднее качается под тяжестью золотника туда-сюда, как маятник. Оно долго так может. Я - на заднем колесе верхом, задом наперед, в позе мыслителя. Инку жду.

...С плюрализмом не получилось. Из-за моей принципиальности, что ли... Короче, Инка сама все испортила - она познакомила меня со своим мужем, весьма примитивно скрывая факт моей с ней связи, и мне стало не по себе от всего этого. У них были дети, двое, он к ней очень по доброму относился, и вообще он был симпатичный парень, мне было по-человечески жаль его. И я зарекся от встреч с Инкой, невзирая даже на то, что на прощание она мне прочитала внушительную всенощную лекцию, мораль которой: не путай семейную жизнь с личной, в семейной будь мудр, а в личной не знай пределов. А я зарекся. Потом уже поступился принципами и несколько раз, с интервалом примерно в год, мы отрывались с ней по полной программе от всей души. И лишь когда я ознакомился с полным списком её сексуальных партнеров, я завязал с ней окончательно, не желая быть писком в этом полифоническом хоре. А там и сам женился, и стал прекрасным семьянином... А там и на мотоцикле ездить перестал, а я об Инке думаю, только когда на мотоцикле...

А вот и она нарисовалась в арке парковых ворот.

- Не хотите ли прокатиться, мадам, - спустившись накатом с горы, останавливаюсь подле нее.

- Мадмуазель, - кокетничает Инка.

Я оцениваю мадмуазель критическим взглядом - хороша. Годы не старят её, но придают её облику особую роскошь, изыск. Хочу-хочу!

- Инна, - говорю, - если я тебе сейчас начну лапшу на уши вешать, тебе станет скучно. Поэтому позволь сразу к телу. Ты как насчет полуденного секса?

По реакции радужной оболочки её глаз, вижу - не попал. Перестраховываюсь:

- Это я так. Разговор завожу. Ну так как? Что-то у нас разговор не клеится... Ты вообще-то в поливе кактусов сечешь? Тут одни мои знакомые в отпуск уехали, кактус просили полить... Блин! Да не смотри ты на меня так! Ну хочу я тебя, хочу!

- А кто-то зрелищ обещал? Я вчера уж невесть что подумала...

- Правильно подумала. Представь картинку... - и я, изощренно жестикулируя, расписываю Инне во всех цветах радуги сценарий предполагаемого моего суицида, заканчивая словами: - ...но этого ты не увидишь, потому как я вдруг возжелал тебя и через это желание к жизни вернулся. Помоги мне, Инка! Я тебя по-человечески прошу.

Я настолько прочувствованно воззвал к её помощи, что будь передо мной даже та фифочка педиатрического вида - и та не отказала бы. А Инка говорит:

- Тебе к Богу надо обратиться. Это единственный путь спасения. Прими Бога в сердце - обретешь равновесие душевное. Сатана тобой правит, душа твоя черна как деготь. Но свет рядом, вот он, только открой сердце для него, и тьмы - как не бывало. Обуздай похоть свою, вознесись мыслями к Богу, ибо в Святом Писании сказано...

- Стоп-стоп-стоп! Не верю. Не убедительно. Еще раз то же самое с начала, пожалуйста.

Инка терпеливо повторяет всё сначала, развивает тему дальше, сыплет библейскими цитатами... Мне хочется кричать. Но я на богословский манер смиренно подпеваю ей "Амен". Потом всё ж обрываю на полуслове гнусным шантажом:

- Короче, Склифасофский. Ты тут можешь сколько угодно разглагольствовать, я это не воспринимаю иначе как обезьянничанье. Ты обезьяна, Инка! Давно ли ты компартии молилась! Когда все были комсомольцами и коммунистами - ты была первой комсомолкой и коммунисткой, теперь все поголовно строем в колонну по два - к Богу шагом марш! Ну и - кадило тебе в руки! Завтра новый идол вырастет - ты будешь первая молиться ему, что, не так? Но, если ты мне сегодня не отдашься... Ты прости, Инка, ты сама меня учила вопросы ребром ставить... И я это серьёзно говорю, потому что мне по-фигу. Если ты мне не отдашься, я конкретно кончаю жизнь самоубийством. Пойми правильно: я с жизнью кончать решил независимо от тебя, ты тут вообще не при чём, но ты меня можешь спасти. Это я, как бы, для себя рулетку такую придумал, чтобы дать себе последний шанс. Даешь себя - я живу, не даешь - до свидания. Вот посмотри на эту аллейку еще раз, на этот транспарант... Хочешь, в нём будет ба-а-альшая дырка?.. Решай сама: какой грех брать на душу. Причем, я прекрасно осознаю, как подло я поступаю, ставя тебя перед таким выбором, В общем, в твоих руках жизнь человека. Ну пусть даже не человека, а всего лишь - маленького ничтожного человечка...

- Во-первых, - говорит Инна, - при всём этом твоём красноречии, я не верю, что ты сможешь...

Для убедительности я начинаю дрочить ногой заводную педаль. Инка продолжает:

- Тебе нужен Бог, душа твоя просит Бога! Ты на пороге в его храм, это сердце моё мне подсказывает, но сатана тебя опутал... Тебе просто не хватает капельки человеческого участья, и я готова тебе его оказать, готова взять тебя за руку и привести к Богу...

- Женщина! - кричу, - В чем ты видишь человеческое участье?! Да проходили мы всё это! Партсобранья-молебны. В болтовне о Боге и смирении ты видишь человеческое участье? В церковных ритуалах? И вообще, при чем тут Бог?! Зачем нам третий-лишний?! Да только Ты! Вот Ты одна можешь доставить мне сию минуту Свое человеческое участье, потому как я к Тебе обратился. Но только не болтовней о религиозных основах бытия, от которых тошнит, но - теплом физическим тела твоего. Я здесь перед тобой не мощь смердящая. Я живой ещё! Я буйства крови хочу, оргазма хочу, и тебе хочу того же!.. Блин, во, понесло меня!.. И кому я это всё говорю! Ладно б - кому другому, так ведь - тёте Инне говорю! Это я её, я - тётю Инну, а не наоборот, - так красноречиво в люлю зову, кто б мог подумать! Уссаться!.. Но ты решай давай, а я на всякий случай буду пока к взлету готовиться. Хотел, было, ещё пожить, да знать, не судьба...

Опрометчиво дергаю ногой педаль, и мотор - вот досада! - заводится с полвтыка.*С полвтыка - как серпом по яйцам Впихиваю четвертую передачу и бросаю сцепление - чтобы заглох. И остервенело пытаюсь завести снова, но теперь уже при незаметно выключенной "массе".

- Так. Хорошо, - приняв волевое решение, говорит Инна. - Но прежде мы сходим в церковь.

Я соглашаюсь со снисходительной миной деланного недовольства. Я понимаю её примитивную хитрость - во храме меня хочет в веру обратить! Что ж, пусть дерзает, может, что и получится. Я сильно противиться не буду. К тому же, я давно не был в церкви, ажно со дня венчания с любимой. От того дня в воспоминаниях только и осталось, что - сальное проспиртованное лицо батюшки, грехи прихожан конвейером отпускающего, мои - в том числе. Нет, вру... Церковь очень красивая была... Та, в которую мы пойдем с Инной много беднее.

Инна заводит собачку домой, попросив меня подождать её у подъезда. У неё, видите ли, какие-то специальные евреи гостят, и мне нельзя в таком виде! Вид у меня и вправду - космического пришельца, принимавшего участие в революции. Мотоциклетный шлем она уносит с собой. В церковь мы отправляемся пешком. Я оглядываюсь на мотоцикл, оставленный подле её дома и допускаю мысль, что к моему возвращению он будет угнан.

Идём. Инна уверяет меня, что религия и коммунизм - две большие разницы, аргументируя тем, что в наш город недавно приезжали англичане с религиозной миссией и двое из них останавливались у нее в доме. Мол, эти англичане - удивительные люди, говорят на английском, но и русский хорошо понимают, а в следующем году, возможно, снова приедут. Они её совершенно не домогались, всё общение было исключительно духовным. Муж от нее ушел давно, и вообще со всяким развратом надёжно покончено. Мужчину не имела давно. Как давно - и не вспомнить. Но с англичанами не спала - только духовное общение. Англичане подарили Инне кассету с обалденно-небесной музыкой. А сейчас у нее евреи* Айзенштадт, Либкнехт, Коупленд и др. гостят, тоже с религией связано. А мне все-таки необходимо придти к Богу, потому что от этого я всё равно никуда не денусь.

Едва войдя во храм, Инна оставляет меня одного и скрывается в недрах священного интерьера, где-то за кафедрой. Я тотчас от самых дверей принимаюсь молиться. Дабы внешне мои телодвижения выглядели правильно, я добросовестно подражаю не менее добросовестной старушке, вероятно, нагрешившей без меры - уж больно старается. Что бормочет при этом старушка - мне не дано знать, моя же молитва выглядит примерно так:

- Господи Боже Всесильный, во храм пришел к те, приемли мя. Не атеист я впертый и никогда им не был, хоть по малолетству своему недоразвитому, бабушку свою покойную до белого каления доводил, измываясь над ней богохульничаньем, чем и свел на тот свет её. Кричал я гортанью своей окаянной "Бог дурак!" и дерны под ногами моими не двигались, только бабушка руки за голову закладывала да к тебе взывала, чтоб недоумка простил несмышленого. И не единый то грех мой, ибо как был недоразвитым в малолетстве своем, так и теперь таковым остаюсь, и множатся грехи мои лавинообразно, ну так ты их по возможности там аннулируй, ежели успевать будешь. И нонеча пред лицем твоим прошу отпущения греха, что свершу в угоду плоти своей, душою маясь при том, беспокоясь, стало быть. Гнусный шантаж применил я к деве, любви её плотской домогаясь. И вышла проблемка у меня в этой связи: не знаю я, где деву себе в удовольствие поиметь да так, чтобы и та эстетическое наслаждение от интерьера получила, и я чтоб не в накладе остался, потому как, хоть и водится у меня ещё от сотни, тобой ниспосланной, пятьдесят баксов, а жалко мне их. Не приведи Господь - какому тюремщику взятку давать придется...

Инна образовалась в кадильном пространстве, смотрит на меня издалека промеж свечей - ни дать ни взять - мадонна. Одобрям, - говорит её взгляд набожный, а палец указательный к себе зовёт. Приближаемся друг к другу метафизически.

- Я с батюшкой поговорила, он просит тебя на аудиенцию. Пойдешь?

И мы идем в заалтарный покой. Проходя мимо, в старушке, с которой телодвижения копировал, ту самую бабку узнаю, у которой водку давеча покупал. Делаю бабушке ручкой и, влекомый Инной, ныряю в дверь с надписью "Вход посторонним воспрещен!"

- Оставь нас любезно, дочь моя, - говорит живчик в сутане, обращаясь к моей спутнице, а мне указует на место рядом с гробом в оборочках: - А ты присядь, сын мой, долгий может разговор у нас получиться...

Но разговора не получается, потому как тотчас из арки, ведущей в секретное царство, возникает бледный пингвин с выражением счастливой озабоченности на клюве; он подбегает к святому отцу и во всеуслышанье шепчет ему на ухо:

- Илларион, тут по сотовой связи, помнишь, мы мормышку закидывали? Всё! Мальцы крутанулись. Машина только что пришла с товаром. Прямо из Австрии. Надо разгрузочку организовать, ну и обставить это дело, как полагается...

Пингвин все еще нашептывает святому отцу, а тот уж в эту самую потайную дверцу щемится, лишь бросив прежде, чем исчезнуть: "Одну минуту. Я сейчас."

...Мне скучно. Я отстукиваю пальцами по каменному гробу, нахожу перед носом табличку, поясняющую, что это не гроб, а усыпальница некоего Святого Лаврентия. Всё равно - скучно. Задрав голову, изучаю свод. Мне бы этот свод расписать! Таких бы дев намалевал! А на эти... на антресоли поставил бы Оркестр Незаживающих Ран - симфонический рок играть, и - чтобы никаких попов!...

Встаю, прохаживаюсь взад-вперед. Мой взгляд натыкается на бутылку 0,7 с надписью "Кагор" подле бюро скромно стоящую. Дверца бюро приоткрыта - внутри целое подразделение таких бутылок. Не без опаски, дегустирую с горла ту, которая початая - "Кагор" настоящий! Хожу себе дальше. Еще дегустирую. Снова хожу. Теперь заглядываю в церковную книгу, что на гробу, читаю в графе "Приход":

- от продажи крестиков 898000 руб.

- от продажи иконок 1390500 руб.

- подати 1879200 руб.

- прочие 7900000 руб.

В графе "Расход":

- закупка крестиков 150000 руб.

- закупка иконок 400000 руб.

- закупка святага вина "Кагор" 14600000 руб.

"Нормальный расклад," - думаю.

- Инна, - выглядываю из сокрытых покоев, находя ее пред свечами невдалеке, - Иди сюда, - зову негромко, - Хочешь постебаться?

Она заходит.

- А где батюшка?

- Сейчас придет. Иди сюда. Не бойся, тут никого. Смотри, - и я ей показываю записи.

Инна, склоняется над книгой, но ей не смешно. Не смешно, и все тут. Я ей втолковываю, что это очень смешно, когда одна статья расхода (и какая!) больше всего прихода, а сам рукой одежд её касаюсь. Едва-едва. Как бы невзначай в складках плаща её блужу. Вот струнку нащупал, принялся шаманить, однообразную аборигенскую мелодию на ней наяривая. Инна, поди, и не замечает, как механизмы её потаенные включаются, давно никем не беспокоимые. Но механизмы исправные - только пыль с них стряхнуть... Так и стоит она, застывшая, над книгой склонившись, об усыпальницу Святого Лаврентия локтями оперевшись, глаза только зажмурила... И я подле нее, вроде как и ни при чем тут вовсе. Но спохватывается: "Ой, что мы делаем, прости Господи!..", но это не протест, а лишь мольба о пощаде. Я щажу. "Почитай мне Библию," - говорю, придвигаю к ней букварь архиерейский, приготавливаюсь слушать и дальше ловеласничать. Скоро забываю о своих греховных намерениях, ибо жаркий диспут меж нами разгорается - моя философия оппонентом Библии встаёт. И сыплет Инна цитатами из учебника, позиции архиепископов отстаивает, а у меня своё видение мироздания, только слов не хватает, нарисовать его. Час-другой-третий спорим - никакого консенсуса. И тогда я в качестве аргумента в объятия её свои заключаю, откровенную ладонь Инне на грудь кладу... Та отталкивает меня, решительно отбегает на два шага и столь же решительно складывается, опускаясь на краешек архиерейского стула, голову меж колен прячет, сверху ладонями покрывает, будто ждет кувалды небесной. Так и замирает, ибо нет у неё контраргумента - только плечи еще вздрагивают в неестественных конвульсиях. А я пригубливаю "Кагора", наливаю в бокал ещё и со словами: "Господи Боже великодушный, прости, ежели что не так," - несу бокал деве моей. Опускаюсь пред ней на колени.

- Прости. Погорячился, - говорю и, помолчав, пускаюсь в воспоминанья, - Знаешь, ты для меня... Я никогда не забуду...

- Что это? - спрашивает, голову подняв.

- Это святое вино. Выпей, причастись. ...А помнишь...

Она пробует. Пьёт... А я говорю и снова музицирую на струнках её сокровенных, с самого начала - с рук её - мелодию начинаю... И нет нам уже спасу никакого от вожделения нашего обоюдного, но моё вожделение с оглядкой, а её - святых вон выноси! Она помнит! Она, конечно, помнит... А батюшка про нас, разумеется, надежно забыл - у него свой брачный танец с сотовой связью. Это вовсе не значит, что другие служители церкви оставили нас без внимания... Но о них - в следующем абзаце.

Бедная, слабая женщина! Она совсем потеряла рассудок и забыла где находится! А я, подлый мерзавец, укрывшись за её плечом, потягиваю из бокала святое вино, а другой рукой уже проник в самый её заповедник и кручу мокрый носик зверька, обитающего в потаённой норке. Я хочу иметь Инну здесь - на усыпальнице Святого Лаврентия, и чтобы трусики её висели на кресте. Но не могу себе позволить такого богохульства, посему и оглядываюсь на потайную дверцу, ведущую в подземное царство, а там... пингвин! Даже нет - одни его глаза. И в приоткрытой двери, на которой надпись "Посторонним вход воспрещен" - тоже глаза. Ну а потом эти фрески... Глаза, глаза всюду! И не поймешь: где живые, а где нарисованные. А пингвин уже клювом щелкает, крыльями машет... Инна осматривается спящей красавицей, от многовекового сна только что отошедшей, а потом взвивается вся, крестным знамением на себя кладет, мечется, места себе не находит. И я вслед за ней. Мы уж выскочили было прочь из оскверненной нами святыни, да я Инну за руку - и под хлопающими пингвиньими крыльями назад волоку, к усыпальнице. Та упирается изо всех сил. Да я ж теперь - не похоти для, а грехов во имя искупления! И хочу, чтоб дева моя видела: купюру зеленую полусотенную из кармана достаю, да на гроб слюной приклеиваю, а чтоб пингвин не спёр, инвентарной ручкой в статье "Приход" церковной книги такую запись делаю:

Амортизация усыпальницы Святого Лаврентия - 50$.

Пока писал, Инна вырвалась-таки да и исчезла. Сумочку свою подле усыпальницы забыла. Догонять её бросаюсь, да только нюх на след потерял. Вокруг церкви оббежал, вниз по улице метнулся, вверх - нет нигде моей девы. К дому её подхожу - сердце - ёк! Нет и "Явы" моей! Закурил с горя и давай топтать следы туда-сюда перед подъездом - жду. И года не прошло - идет.

- Ты... сумочку свою забыла, - говорю виновато ей навстречу, вкладываю в руки эту самую сумочку и продолжаю удерживать её вместе с руками. Долго молчу, не зная, как себя вести в таких случаях, а Инна суровая - как приговор военного трибунала. Наконец, выпускаю сумочку вместе с Инной:

- Бог с тобой. Суицид отменяется, - сказал и пошел.

 

 

 

<<< >>>

 

Игорь Высоцкий в рубрике «проза»

  • РАССКАЗЫ
  • ИЛЬЯ ДУВАЛОВ (рассказы о Г.Катеринине)
  • МОЛОКО ЗАКИСАЕТ В ПОЛНОЧЬ (повесть о настоящем человеке)
  • ( показать все на одной странице )
  • Глава I. МЫ ЛЮБИМ ДРУГ ДРУГА
  • Глава II. МОЯ РАБОТА
  • Глава III. ДЛЯ ЧЕГО Я УЧИЛСЯ МУЗЫКЕ
  • Глава IV. Я ПИШУ РОМАН
  • Глава V. СКРИПОЧКА
  • Глава VI. ФИРМА ВЕНИКОВ НЕ ВЯЖЕТ
  • Глава VII. ЧАШЕЧКА КОФЕ
  • Глава VIII. ТУАЛЕТНЫЙ
  • Глава IX. ЧАО, ЛЮБИМЫЙ!
  • Глава X. РОДИТЕЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ
  • Глава XI. УДОВОЛЬСТВИЕ
  • Глава XII. МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА
  • Глава XIII. ДВОРЯНСКАЯ КРОВЬ
  • Глава XIV. НАШИ ГАРАНТИИ
  • Глава XV. БЫЛ Я НА СОБРАНИИ
  • Глава XVI. ХИМИЧЕСКАЯ ЗАВИВКА
  • Глава XVII. И ВСЕ ТАКИ Я СВОБОДНЫЙ ХУДОЖНИК
  • Глава XVIII. ТАНЕЦ ДЛЯ ЛЮБИМОЙ
  • Глава XIX. ВЕСЬ МИР - КАБАК
  • Глава XX. СКВОЗНЯКИ
  • Глава XXI. ПРАЗДНИК ДОЛЖЕН ПРОДОЛЖАТЬСЯ
  • Глава XXII. ОНА МНЕ ИЗМЕНЯЛА
  • Глава XXIII. …А Я НЕ СМОГ
  • Глава XXIV. НЕ ПОСЛАТЬ ЛИ НАМ ГОНЦА
  • Глава XXV. РОДИНУ ЛЮБИТЬ НАДО
  • Глава XXVI. РЕАБИЛИТАЦИЯ
  • Глава XXVII. СКРИП-СКРИП
  • Глава XXVIII. КАК Я НОГАМИ ЧЕЛОВЕКА БИЛ
  • Глава XXIX. С ДУМОЙ О ЛЕНИНЕ
  • Глава XXX. ЕСЛИ ЖЕНЩИНА ХОЧЕТ
  • Глава XXXI. ЕСЛИ ЖЕНЩИНА НЕ ХОЧЕТ
  • Глава XXXII. ПУМ-ПУМ-ПУМ
  • Глава XXXIII. СПРАВКА ИЗ МОРГА
  • Глава XXXIV. ГОРИ ОНО ГАРОМ
  • Глава XXXV. ГРОХОТ ВО ВСЕЛЕННОЙ
  • Глава XXXVI. УТЕРЯННЫЙ БУР
  • Глава XXXVII. МЕРТВЫЕ НЕ ПОТЕЮТ
  • Глава XXXVIII. МИЛЛИОН ЗА ЧЕСТЬ
  • Глава XXXIX. У МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО
  • Глава XL. ВЫНОС ТЕЛА
  • Глава XLI. СВЯТО МЕСТО ПУСТО НЕ БЫВАЕТ
  • Глава XLII. МЕТАМОРФОЗЫ
  • Глава XLIII. ХОТИТЕ ПОКАТАТЬСЯ?
  • Глава XLIV. БОГОМАТЕРЬ
  • Глава XLV. ПОЛИВКА КАКТУСА
  • Глава XLVI. ЯБЛОКИ НА СНЕГУ
  • Глава XLVII. ПОГРУЖЕНИЕ В КОСМОС
  • Глава XLVIII. В КОММУНЕ ОСТАНОВКА
  • Глава XLIX. ГДЕ-ТО, МУЖИК, Я ТЕБЯ ВИДЕЛ
  • Глава L. СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ
  • Глава LI. ВО МРАКЕ ИЗУМРУДНОМ
  • Глава LII. ПУСТЬ ТАК И БУДЕТ
  • Пераклад на беларускі рамана Баяна Ширянава "ПРАБЕЛ"
  • АНТИДЮРИНГ ( исторические метаморфозы )
  • ЖИЗНЬ НЕВОЗМОЖНА (роман)
  • кОлом-ка редактора (для "Идиота" №39)
  • МЫ ВРЯД ЛИ УВИДИМСЯ ДО САМОГО ЛЕТА ( только письма )
  •  

    Яндекс.Метрика
    .
     Игорь Высоцкий